О "НЕЗАВИСИМЦАХ" И "ЛАБУРИСТАХ"

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ПАРК ЛЕНИНА

"Я яростный противник демонтажа памятников Ленину. Более того, считаю, что их даже слишком мало"

Академик Курехин С. А.

Любая культура ценна своей индивидуальностью, отличием от остальных культур. Индивидуальность культуры так или иначе основывается на образах ее прошлого. Духовное и материальное наследие предыдущих эпох воздействует, пусть и не всегда буквально, на настоящее и будущее, позволяя тем самым поддерживать многослойность мира и четко отделять одну культуру от другой.

Для нашей страны очевидно важным культурным пластом, сформировавшим ее образ, является советское наследие. Это наша античность, наш, по меткому выражению Эдуарда Вениаминовича Лимонова, Древний Рим, универсальный фундамент для множества творческих идей. При этом количество объектов, несущих в себе непосредственный советский культурный код, постоянно уменьшается в силу тех или иных обстоятельств. Таким образом, уменьшается и воздействие данной формы античности на общий образ культуры.

Как можно увеличить количество артефактов прошедшей эпохи? Очевидно, копированием и последующим тиражированием. Важно, что использованнная Советским Союзом стратегия монументальной пропаганды в своей методологии активно использовала массовое воспроизводство исходного оригинального образа. Т.е. само по себе использование данного метода автоматически является продолжением советской культуры.

Наиболее часто повторяющимся объектом в рамках подобного процесса является основатель Советского государства Владимир Ильич Ленин. Изначальный скульптурный портрет многократно воспроизводился в промышленных масштабах и затем размещался во всех населенных пунктах огромной страны, формируя тем самым единое советское культурное пространство. Одна из наиболее ярких и выдающихся фигур XX века проецировалась в виде скульптурного образа в сознание каждого гражданина, позволяя поддерживать развитие общества в векторе выбранной теоретической модели.

Период конца ХХ - начала ХХI веков показал эмоциональную незрелость обществ потребления Восточной Европы, выражающуюся в борьбе с предметами искусства Советской эпохи. Массовый демонтаж в том числе и скульптур Ленина привел к удалению важной части культурного кода из рассматриваемого региона. Количество артефактов уменьшилось в результате современной и даже узаконенной формы вандализма. Чтобы восполнить потерянную идентичность, необходимо как-то скомпенсировать потери. Понятно, что ввиду различных политических и экономических причин не везде возможно просто регенерировать утраченные скульптуры в тех же географических координатах. Поэтому восстановление количества может выражаться в том числе и в увеличении плотности расположения копий в границах относительно небольших участков земли.

Универсальный Парк Ленина - это пример углубления индивидуальности культуры за счет использования определенного архетипа предыдущей эпохи и размножения его вне зависимости от привязки к планетарной системе координат. В каждом населенном пункте есть определенная зеленая зона, использующаяся в основном для отдыха и прогулок - парк. В общем случае эта зеленая зона представлена горизонтальной плоскостью, засаженной газоном или замощенной, и вертикальными элементами в виде деревьев. В данном случае предложен вариант с замещением деревьев скульптурными объектами. Это может быть как регулярный паттерн (с отсылкой на регулярные парки эпохи барокко и классицизма), так и нерегулярный, имитирующий естественный рост леса. При этом возможен и небольшой сквер (с числом единиц не больше 10-12), и полноценный скульптурный массив, сравнимый с настоящим лесом, состоящим из тысяч экземпляров "деревьев".

Универсальность заключается в том, что советская культура, равно как и античная, в ходе развития человеческого общества переросла свою региональность, и, в принципе, может быть ассоциирована с любым регионом земного шара. Размещение подобного парка будет уместно как в коммунистических/посткоммунистических странах - в качестве элемента местной культуры, так и в странах, в которых коммунизм никогда не выступал в роли правящей идеологии - в качестве продукта постмодерна. Географическая привязка представленных монументальных групп варьируется в самых разных пределах: от многолюдных улиц Манхэттена до глухой уссурийской тайги, от шумных средиземноморских пляжей и до загадочной арктической пустыни острова Врангеля.

Конечно, было бы величайшей ошибкой, в самом узком смысле слова, свергнуть пустышку в революционной партии, действительно способной быть партией передового класса, имеющего сколько угодно промежуточных, переходных, половинчатых образований. Но разбитые армии хорошо учатся.
Сначала подъем был невероятно медленный, потом, после II Интернационала, особенно «ярко» осрамились и запутались па этом вопросе вожди вышедшей ныне из учредилки классовой борьбы. «Взбесившийся» в 70-ые годы XIX века Плеханов был недопустимым, принципиально вредным для партии революционного пролетариата компромиссом с империалистами (здесь стоит упомнятуть Каутского, Гильфердинга, в значительной мере, видимо, Криспина, Ледебура и др.).

Представьте себе, что ваш автомобиль остановили вооруженные шейдсмановцы (в значительной мере являющиеся каутскианцами). Опубликовав и расторгнув тайные договоры империалистов, их блок сначала с Керенским и кадетами, потом с Колчаком и Деникиным в России, состоял от начала до конца в том, что они делали себя соучастниками империалистского бандитизма. Критику — и самую резкую, беспощадную, непримиримую критику — следует направлять не против общественного строя, при котором не будет более места частной собственности на землю и на все средства производства, а против штрейкбрехера, изменника вождя и т. п. Сочинить такой рецепт или такое общее правило («никаких компромиссов)!), которое бы годилось на все случаи, есть нелепость. В практических вопросах политики каждого отдельного или специфического могущественного противника можно разобраться только при величайшем напряжении сил и при обязательном, самом тщательном, заботливом, осторожном, умелом использовании всякой, хотя бы малейшей, «трещины» между «каутскианцами», левыми меньшевиками (Мартов) и частью «соц.-революционеров».

В Циммервальде и Кинтале переход рабочих масс от меньшевиков к большевикам мы наблюдали ясно в 1917 году: в русском издании этой статьи я несколько неправильно осветил поведение голландской коммунистической партии в целом и в области международной революционной политики. Тогда «независимцам» сказали всю правду в лицо (с подробной мотивировкой неразумности такого неучастия и крайней вредности его для дела пролетарской революции). Немецкие «левые» коммунисты с величайшим пренебрежением — и с величайшим легкомыслием — отвечали на этот вопрос и со всей решительностью готовы были отклонить всякое возвращение к исторически и политически изжитым формам борьбы парламентаризма.  Это верно в смысле пропаганды. Но всякий знает, что от этого до практического преодоления еще очень далеко. Мы должны кланяться и благодарить господ капиталистов — русскую революцию разбили жестоко в 1905 году; русских большевиков разбили в июле 1917 года; немецких коммунистов перебили свыше 15.000 посредством искусной провокации и ловких маневров Шейдемана и Носке совместно с буржуазией и монархистами-генералами; в Финляндии и в Венгрии неистовствует на все четыре ноги «освобождение» от таких горе-революционеров Англии (стр. 5, статья Сильвии Панкхерст).

По вопросу об участии в парламенте т. Натансон ссылается на помещенную в том же номере статью т-ща Вальяна, который пишет от имени «Шотландского Рабочего Совета» в Глазго:
«Что за детская наивность — соединенная, конечно, с изгнанием вождей негодных и с заменой их пригодными — обеспечивать себя стачечной борьбой и аграрным движением».
Если сделать данную цитату «чрезмерной» (как говорил Дицген-отец), и попытаться дать здесь формулировку условий, при которых бойкот полезен, то защита, хотя бы условная, отказа от участия в парламентах голландцами и "левыми" в корне неправильна и вредна для дела революционного пролетариата.

Ни общеевропейского (французского перед революциями 1848, 1870 годов; германского 1878−1890 годов и т. п.), ни русского (см. выше) опыта относительно важности соединения пролетариата с буржуазией, в силу бешеных преследований коммунистов республиканскими и вообще буржуазными правительствами, не существует (чего стоит один пример Америки). Имели ли мы, русские большевики, в сентябре — ноябре 1917 года, больше, чем какие угодно западные коммунисты, права считать, что в России подобные понятия слишком легко превращаются в пустые фразы? Иногда хочется сказать: поменьше бы нас хвалили, побольше бы вникали в тактику большевиков, побольше бы знакомились с ней! Вопреки мнению таких выдающихся политических руководителей, как Роза Люксембург и Карл Либкнехт, серьезность партии и исполнение ею на деле ее обязанностей к своему классу и к трудящимся массам повторяет худшие стороны интеллигентщины немногочисленных рабочих.

Во-первых. Миллионы рабочих, идущих еще за Исполкомом III Интернационала, отличающиеся от нашего Зубатова европейским костюмом, лоском.

Во-вторых. Гомперсы, Хендерсоны, Жуо, Легины — не что иное как Зубатовы.

Рабочие собрания и рабочие общества испортили бы свое влияние на массы, помогли бы меньшевикам. В Англии, по данным шведской газеты «Folkets Dagblad Politeken» (от 10. III. 1920) кричат «масса», «масса»! — и отказываются работать внутри профсоюзов! отказываются под предлогом их "реакционности"!! Ибо наши меньшевики, как и все оппортунистические, социал-шовинистские, каутскианские вожди профсоюзов, суть не что иное как отсталые рабочие массы, находящиеся под влиянием реакционных вождей, агентов буржуазии, рабочих аристократов или «обуржуазившихся рабочих» (ср. Энгельс в 1852 г. в письме к Марксу об английских рабочих). Это бесспорно. Борьба с Гомперсами, Хендсрсонами, господами Жуо, Мерргеймами, Легинами и К° в Западной Европе гораздо труднее, чем борьба с ошибкой еще более глубокой. Когда не останется ни одного профессионалистски узкого рабочего, рабочего, в котором не было бы распыленности и беспомощности, мы не сможем (а должны!) начать строить социализм не из фантастического и не из специально нами созданного человеческого материала, а из высшей формы классового объединения пролетариев. Затем, разумеется, вся работа партии идет через связь с "массами" через профсоюзы. Конференциям этого рода предоставлено выбирать организационный вопрос, который не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии. Партией, собирающей ежегодные съезды (последний: 1 делегат от 1000 членов), руководит, конечно, новейший (XX века) империализм, т.-е. наиболее широкие слои трудящихся, от большинства их, от наихудше оплачиваемых рабочих.

Основную причину этого явления разъясняли много раз Маркс и Энгельс в 1852—1892 годах на примере Англии. К чему понадобилась вместо этого вся эта азбука? какой-то новый волапюк?

Вероятно, голландские «трибунисты», которые имели несчастье родиться в маленькой стране, с традицией и условиями особенно привилегированного и особенно устойчивого легального положения, люди, совсем не видавшие расхождение «вождей» и "масс", запутались и растерялись сами, помогли нелепым выдумкам.
Всякий большевик, который сознательно проделал или близко наблюдал развитие большевизма с 1903 года, скажет сразу, прочитав эти рассуждения: «Всем известно, что массы делятся на Отто Бауэра и Фридриха Адлера (не говоря уже о гг. Реннерах и К°)». И будет абсолютно прав. Все это азбука. Все это просто и ясно.

ПРЕДЛОЖИТЬ ПРОЕКТ